History. смешное и грустное в одной теме. только истории. просьба не флудить.

NeverMind

Член КИА клуба
в клубе с 11.11.2012
сообщений: 290
76
СИФА

Если идти из школы домой коротким путём, это заняло бы минут семь, но я не ищу лёгких путей, я иду в 20-минутный обход. На самом деле я боюсь идти через чужие дворы, потому что меня там непременно побьют. Но сегодня мы возвращались с Никитой, и я решил перебороть страх, чтобы не выглядеть трусом перед товарищем. И мы пошли напрямик. Ну и зря. Это было глупо. Пятеро парней окружили нас, стали издеваться над Никитой, потому что первый раз его здесь видели, закинули на дерево его шапку, потом отобрали у нас деньги, после чего ткнули меня лицом в обоссанный собаками сугроб. В те дворы мы больше ни ногой. Не велика потеря – шапка. Школа тоже сплошной стресс. Причём начинается он прямо за ограждением – в любой момент в лицо может прилететь снежок или кто-то сзади даст по ногам. Вчера Быков толкнул меня с горки, и я покатился кубарем прямо к ногам первоклашек, которые долго надо мной смеялись. А на прошлой неделе кто-то неожиданно дал мне оплеуху прямо в тамбуре школы. Я так и не понял кто, и эта неопределённость нервировала. Может тот же Быков, может кто-то из старшеклассников, Козлов или второгодник Алиев. Да кто угодно это мог сделать – я же постоять за себя не могу. С тех пор я захожу в тамбур только с толпой. И вообще, веду себя предельно осторожно и максимально скромно.
Итак, я вполне осознанно смирился с образом школьного лоха. Чтобы прекратить издевательства, мне нужно было это сделать сразу, ещё в первом классе. Дать отпор вовремя, обозначить, что шутки со мной могут обернуться трудностями, сопротивлением и связываться со мной было бы неинтересно. А я тогда этого не понимал. Ещё не повезло с окружением, у меня в компании не оказалось друзей с характером, подающих пример. С тех пор наша компания пребывает в статусе чмырей уже 9-й год. Уже поздно что-то менять. Да, теоретически я могу взбунтоваться и дать отпор. Пусть даже ценой разбитого лица. Но боюсь, это лишь привлечёт ко мне повышенное внимание и моё положение станет ещё хуже. Осталось уже совсем немного – и я покину эту ужасную школу. А там – Москва. И все эти ублюдки будут мне завидовать. У них одна судьба – сторчаться в Мухосранске. Эта перспектива меня греет все эти годы. Дело в том, что мой отец – известный чиновник в Москве. Но я был рождён вне брака. Мать была его любовницей. Но папа нам щедро помогает. Квартира в элитном доме, крутая тачка, дачный дом, поездки за границу. И самое главное – отец обещал меня хорошо устроить в Москве. То есть, моё безбедное будущее было предопределено. Нужно только дотерпеть, доучиться. А учился я плохо. А мне и незачем.
Когда-то давно я оказался в кругу старшеклассников, и они играли мной в «сифу». Они пинали меня ногами по жопе, а я пытался увернуться. Если кто-то попадал мимо, по животу или спине, то он считался заражённым "сифой". Я переходил к нему, он меня раскручивал и пускал по кругу. И когда я пытался удержать равновесие, остальные пинали меня по заднице, пока кто-то не промахнётся. Так у меня появилась кличка.
– Сифа, тебя вызывает училка по русскому, – крикнул Козлов из 10-го «В».
Услышав за спиной смех, я пытался понять, в чём подвох и зачем я понадобился училке. Когда я зашёл в пустой класс, то увидел расставленные на партах стулья. Училки не было. Потом я заметил в дальнем углу второгодника Алиева и моё сердце ушло в пятки. Он сидел на подоконнике, задрав ноги на батарею и курил в приоткрытое окно.
– Заходи, Сифа. Бери ведро, тряпку, натирай полы. – Он щелчком выкинул окурок, набрал в рот соплей и выдавил длинную слюну на пол.
Я подчинился. Что тут сложного? Быстро отстреляюсь и пойду домой. Алиев пристально на меня смотрел и был расстроен. Интересно, чем он провинился в этот раз, что его заставили мыть полы? Понимая, что я не стану задавать вопросы, он сам начал разговор:
– Ох б*яяяя. Ну и с**а эта Шмель (Шмелёва – учитель русского). Говорю, отец бухает, денег не даёт, а она: «Тогда будешь мыть полы», – он пренебрежительно передразнил её голос, – «Все скинулись, а ты будешь отрабатывать», бю-бю-бю-бю-бю, б*я.
Он снова сплюнул на пол, замолчал на минуту, потом продолжил:
– У вас в классе тоже скидываются на это еб*чее покрытие для спортплощадки?
– Да, с нас по 1000 рублей собрали.
– Ну, с**а Шмель. Какой смысл мыть полы, если есть уборщица? Это она мне назло. Целую неделю придётся смотреть, как ты моешь, ну пи***ц. Сифа, здесь подотри.
– Неделю? – от неожиданности я выдал своё недоумение, о чём тут же пожалел.
– Ты чё, б*я, хочешь с двумя фингалами ходить? Хочешь? Нет, ты можешь откупиться! Завтра подойдёшь к Кошкиной и признаешься ей, что каждый день на неё дрочишь. Идёт? Зато полы не будешь мыть. А?
Конечно же я не согласился. На Кошкину я и правда того… этого. Она у нас в классе первая красавица, но ни с кем не мутила и была недоступной. Эх, как я о ней мечтаю! Фантазирую, что однажды подкачу к ней на собственной тачке с водителем и заберу в Москву. Скоро всё у меня будет, только нужно дотерпеть. На второй день я снова мыл пол, а Алиев так же сидел на подоконнике. За дверью послышались шаги:
– Сифа, быстро схоронись в шкафу, Шмель идёт.
– Не поняла, Алиев, ты почему сидишь на подоконнике? – встала в дверях училка.
– Отдыхаю. Вон, я уже пол класса помыл.
Когда Шмель ушла, я вылез из шкафа и продолжил своё дело.
– Молодец Сифа, что согласился быть моим рабом. За это тебя целую неделю никто не тронет.
И правда, на следующий день, когда я выбежал из класса, чтобы подобрать свою тетрадь, которую Митрофанов выбросил из окна, мне на встречу попался Алиев:
– Куда побежал?
– Тетрадь в окно выбросили.
– Щас. Жди тут.
Через минуту из класса выбежал Митрофанов и помчался на улицу за моей тетрадью. Больше надо мной никто не шутил. После уроков мы с Алиевым снова встретились в кабинете «русского»:
– Ох, б*я, как же всё з**бало. Надо было после девятого сваливать из школы. — Алиев разлёгся на подоконнике и включил дисплей мобильника. – А тебе на хрена заканчивать 11 классов, Сифа? Ладно бы ты учился хорошо, может человеком бы стал, а так… Был чмом, так и останешься чмом по жизни.
Тут я не выдержал и выдал свою тайну про отца. Алиев ржал непрерывно минут пять, не поверив в мои сказки, а я спокойно продолжал мыть пол. Потом он притих и спросил:
– Чё, на самом деле? Будешь шишкой в Москве?
– Да. Поэтому я спокойно реагирую на все эти издевательства. Всё равно уеду и сделаю карьеру.
– О***ть, если это так. – Он поднялся с подоконника, приоткрыл окно и закурил.
На следующий день Алиев был на редкость задумчивым. Всё время, пока я тёр тряпкой пол, он пристально на меня смотрел, положив голову на колени.
– Слушай, Сифа. Хочешь, чтобы в школе тебя никто не трогал? И за пределами школы? Чтобы вообще тебя никто не посмел трогать? Хочешь?
Я выжал из тряпки воду и кивнул головой.
– Я стану твоим наёмником. Буду тебя охранять и давать всем п**ды. А ты возьмёшь потом меня к себе в Москву работать. Телохранителем или водителем. Давай?
Я согласился.
В тамбуре школы я наткнулся на Козлова. Я зажмурил глаза в ожидании оплеухи. Но ничего не произошло. В гардеробе тоже ничего не случилось. И в коридоре меня никто не толкал. В классе даже расступились, чтобы я прошёл к парте. Договор с Алиевым работал даже без его участия. В последний день отработки Алиев спросил меня:
– У тебя ещё есть нерешённые проблемы?
– Ммм… Да, в соседних дворах есть пацаны, которые меня постоянно бьют.
– Сегодня можешь смело идти через дворы. Ладно, мне пора, до завтра, Сифа. Спасибо, что мыл за меня полы.
Я позвал Никиту к себе домой, поиграть на приставке, но он упирался и никак не хотел идти через те дворы. Но я был убедителен в своей уверенности. Мы дошли до того места, где всё это время висела на дереве его шапка. Я стал думать, как её от туда снять, потом мы услышали чей-то свист:
– Эй, п**дюки, стоять нах! – из подъезда вышли местные пацаны и окружили нас. – Карманы выворачиваем.
Откуда-то сзади подлетел Алиев и одним ударом повалил сразу двоих на снег, остальные трое бросились бежать. Лежащие смотрели на нас недоумёнными глазами.
– Чё от них хотели, пидоры? – Алиев зачерпнул ботинком снег и швырнул одному из них в лицо.
– Али, ты чё? Мы просто мимо проходили.
– Тебе от них что-то надо? – Алиев повернулся ко мне, давая понять лежащим, кто здесь главный.
– Пусть шапку вернут, – я ткнул пальцем в дерево.
И мне стало жаль потерянного времени. С этим Алиевым можно было столько всего сделать! За год до окончания я впервые полюбил школу. Наконец-то я надел дорогие кроссовки, не боясь, что их отнимут. Со мной стали здороваться за руку! Безопасность придавала уверенности, и я стал смотреть на Кошкину уже другим взглядом. Взглядом надежды. Моя репутация немного улучшилась, у меня водилось баблишко и был секретный козырь – карьера чиновника. И только я начал обдумывать подходы к Кошкиной, как она попала в беду. На одной из вписок Кошкина чем-то обдолбалась и попала на видео в полной отключке, с обосранными джинсами и чьим-то половым органом во рту. И репутация целомудренной красавицы в один миг рухнула, пробив дно. Зашкваренная девушка потеряла всё – зависть сверстниц и влечение парней. Её родители, боясь позора, перестали являться в школу, подруги держались на дистанции, опасаясь подхватить от неё зашквар. Кошкину бросили все, она осталась одна и собралась переводиться в другую школу. Какие-то ублюдки споили и надругались над моей Кошкиной, отобрав мечту, важнейший элемент моего плана на жизнь. Неужели с ней всё кончено? Я понимал всё что она чувствует, я сам когда-то был таким. Мне было её очень жаль и при этом меня одолевала обида. Кто-то надругался над моей мечтой, то есть, надо мной.
Я подошёл к Кошкиной в гардеробе. Она чистила истоптанный кем-то пуховик и плакала.
– Привет. Тебе помочь?
– Нет, отвали.
– Хочешь, я тебя провожу до дома?
Она не ответила и продолжала одним рукавом отряхивать пуховик, другим вытирать слёзы.
– Лена, давай сходим в парк, погуляем? – настойчиво продолжал я.
– Как только ты узнал что я шлюха, сразу решил подкатить ко мне?
– Ты не шлюха. Я знаю. Это всё было подстроено. Хочешь, я всё исправлю?
– Как? Как это можно исправить? Уйди, урод…
Вечером я встретился с Алиевым.
– Мне нужна помощь.
– Давай, рассказывай.
– Нужно наказать тех ублюдков, которые надругались над Кошкиной.
– Ты чё, е*лан? Н***я тебе помогать этой шлюхе?
– Она не шлюха.
– Дебил, она зависала на вписках! Она бухала и брала в рот! Просто однажды это попало на видео. Ты чё, хочешь с ней замутить после всего этого? Ну н***й, я не буду за неё впрягаться. Ты давай определись, если будешь с ней тусить, то наш договор расторгнут, я терять авторитет из-за шлюхи не хочу.
– …Но ты хотя бы знаешь, кто это сделал?
– Чмошник ты, Сифа. Ну и иди на х**. Это Прохор из 24 школы. Гудбай, чмошник.
Прохоров шёл впереди, переключая треки в телефоне. Я долго собирался духом, наконец пересилил страх и поравнялся с ним, слегка толкнув плечом. Мы остановились у торца его дома.
– Это ты снял видео с Кошкиной?
– Ты кто? Чё те надо?
– Я её друг. По-хорошему прошу, извинись перед ней. Запиши на видео, что это была постановка.
– Давай я лучше тебе п***юлей навешаю?
– Извинись на видео… Пожалуйста.
– Па-зя-зю-зя, ахахаахахаах, а если не извинюсь, то что?
Я затупил. Просто стоял и молчал, тяжело дыша. Он придвинулся ко мне вплотную и толкнул меня грудью, потом ещё раз и ещё, пока я не упал, запнувшись об ограждение. Он схватил меня за шарф, приподнял от земли и вмазал мне прямо в нос. Потекла кровь. Вдруг я заметил за спиной Прохора ещё кого-то. Алиев с ноги въехал Прохору в спину, тот упал головой на ограждение и выбил передний зуб. Алиев дождался. когда тот поднимется и правой рукой ударил в левый глаз.
Перед началом урока истории в классе было шумно, пока не вошёл я. Глядя на мой опухший нос, все притихли, а потом начали смеяться и шептаться. Кошкина сидела безучастно, глядя в окно. Я включил проектор, вставил флешку, закрыл шторкой ближайшее окно. В классе наступила полная тишина. На экране появилась измазанная кровью физиономия Прохорова:
– Я, хм… Я хочу извиниться перед Кошкиной… Ммм… Мы, короче, это... Она не пила водку, и мы с Сидором подливали ей водяру в джин-тоник. Ну, короче, она вырубилась и её уложили спать в комнату. Когда все разошлись, мы с Сидором решили над ней подшутить. Сначала измазали ей джинсы, – Прохор сплюнул кровь сквозь промежуток в зубах и вытер рот своей шапкой, – Потом, короче, нам стало весело, мы бухие, всё-такое, потом, короче… Сидор сказал, давай снимем как будто она сосёт, я короче, не хотел, но потом он меня уломал. И я снял на телефон как он суёт ей в рот. Вот, короче. Извини, Кошкина.
Камера мобильника повернулась ко мне, я вытер тыльной стороной ладони кровь под носом и изображение исчезло. Класс замер. Кто-то в заднем ряду зааплодировал, его подхватили остальные. Кошкина смотрела на меня глазами полными слёз.
В том видео не всё было правдой, Кошкина реально обосралась, но это была лишняя информация и её репутация была восстановлена. У меня всё сложилось хорошо, хотя не так, как планировал – чиновником я не стал. Выяснилось, что отец специально не признавал своё отцовство, чтобы у него был близкий человек, на которого можно было оформить левый бизнес. Тем не менее, у меня и правда было до хрена денег. А Алиев… Его закрыли на семь лет за какой-то разбой. Когда он откинулся из зоны, то у ворот его поджидал серебристый SVR. Из него вышел загорелый мужик:
– Алиев! Нам пора работать!
– Сифа? Ты что ли?
Мы побратались. Из пассажирской двери выглянула женщина в чёрных очках.
– Это Кошкина? О***ть!
– У тебя права есть?
– С собой нет.
– По**й, садись за руль. Едем в Москву.
– И какое у тебя отчество?
– Николаевич.
– Как поедем, Сифа Николаевич?
 

NeverMind

Член КИА клуба
в клубе с 11.11.2012
сообщений: 290
76
Олдскул

Тамара и Никита поехали раздавать гуманитарную помощь беженцам. Помощь была расфасована в одинаковые картонные коробки. Коробок было пятьдесят шесть, точно по числу беженцев, которых временно поселили в бывшем пионерлагере «Валентина», сто километров от Москвы. Тогда эти лагеря еще не снесли и не понастроили на их месте коттеджные поселки или просто виллы для богатых. Был, кажется, девяностый год. Апрель. Воскресенье. Одиннадцать часов.
Тамара была штатной сотрудницей российско-немецкого фонда «Гуманус», а Никита – членом общественного совета. Тамара была за рулем. Она быстро и ловко вела небольшой фургончик, иногда посматривая на бумажную, вытертую на сгибах карту – никаких навигаторов тогда еще не было. Никита сидел рядом, глядел на поля, уже совсем обтаявшие, покрытые нежно-коричневой прошлогодней стернёй. Было скучно. Он зевал и переводил взгляд на Тамару – ей, наверное, было под тридцать или чуть больше, но все равно моложе него – ему-то было без двух месяцев сорок. Она была в жилете со множеством карманов, в туговатой юбке камуфляжной расцветки, в тяжелых ботинках и шерстяных носках, скатанных книзу. Ноги были голые, потому что было не холодно, даже почти тепло.
Съехали с большого шоссе на узкую асфальтовую дорогу.
- Еще пятнадцать верст, - сказала Тамара.
- То есть полчаса?
- Примерно… - кивнула она и добавила: - Их специально в чертовой жопе селят, до электрички четыре часа пешком пилить, а автобус давно не ходит. Чтоб не расползлись.
Никита внутренне поежился, услышав такое презрительное к людям слово, но виду не подал, лишь спросил, как же они поступают, если что-то вдруг случится.
- Есть машина у начальника лагеря. Скорую можно по рации вызвать. И ментов. И полевая кухня приезжает каждый день. Так что не кисни, Никита Николаевич. Всё гуманно, высший сорт! Ничего, что я на «ты»?
То есть она поняла, что он тайком возмутился. Какая чуткая, страшное дело.
Ответил:
- Да, конечно, давай на «ты».
Приехали.
***
Там было два дощатых «спальных корпуса» и что-то вроде клуба со столовой. Тамара поставила машину около крыльца. Посигналила.
Подбежали человек пять, мужчины и женщины.
- Где начальник? – Тамара вылезла из кабины.
- В Егорьевск уехал, - ответил пожилой мужик. – Сказал, в обед будет.
- Ладно, - сказала она. – Обойдемся. Собирайте народ! – и посигналила еще раз, долго и пронзительно.
Никита тоже вышел из кабины, огляделся. Тоскливый вид, однако.
Люди шли, почти бежали, к машине.
Когда они собрались, Тамара открыла заднюю дверцу фургона.
- Внимание! - сказала она. – Мы приехали от гуманитарного фонда. Привезли вам помощь. Посылки типа. В каждой посылке рис, сахар, масло, конфеты, печенье, халва, джем, – она загибала пальцы. – Мыло. Тушенка. Вроде всё. На каждого человека по одной посылке. Есть парни поздоровей, чтоб мне самой коробки не таскать?
Выдвинулось двое мужчин лет сорока. Подошла еще одна крепкая тетка.
- Под расписку выдаете? – спросила она.
- Нет, - сказала Тамара. – Все на доверии. Ну, понеслась… Эй! Ты чего творишь? А ну отдай! – закричала она.
Потому что эта тетка, подождав чуточку, вдруг схватила две посылки и побежала к отдаленному корпусу.
- Стой! Отдавай! – кричала Тамара ей вслед.
- Она вообще-то с дочкой, - сказал какой-то мужик.
- Тогда ладно, - успокоилась Тамара.
- Ай-ай-ай, да не очень ладно! – распевно сказал другой мужик. – Дочка уже хватанула! Вон они бегут, вон!
Да, две женские фигуры бежали по размокшей тропинке, тащили коробки.
- Суки! – заорала Тамара и побежала за ними.
Никита вдруг испугался за нее и побежал следом.
Вбежав в корпус, двинулся на крики, распахнул дверь комнаты и увидел, как мать и дочь лежат на полу, не позволяя Тамаре залезть под кровать и вытащить лишнюю посылку.
Тамара встала с четверенек, начала яростно объяснять, что ей самой не жалко, но кто-то из беженцев, «из ваших соседей, из ваших товарищей, ясно вам?!» - останется без передачи. Без сахара, печенья и варенья. «Не стыдно?!» Мать и дочь, не вставая с пола, заслоняя телами подкроватное пространство, молчали. У них дрожали губы и, казалось, слюна падала с зубов. Или это ему только показалось?
- Звери! – прошипела Тамара, плюнула и вышла вон.
Вернулись к фургону.
Он уже был пуст.
- Самообслуживание, блин, - сказала Тамара. – Ну, кажись, поехали домой.
Захлопнула заднюю дверцу фургона, открыла кабину.
- А наша помощь где? – раздалось сзади.
Подошли еще человек пятнадцать.
- Уже, - сказала Тамара.
- То есть как уже! – завозмущались люди. – Где наши посылки? Опять обман?
- Внимание, - железным голосом сказала Тамара. – Мы привезли сюда пятьдесят шесть коробок. Ровно по числу проживающих в данном пункте временного размещения. Вот, накладная, - вытащила из кармана бумагу, потыкала пальцем в цифры прямо перед носом самого старого мужчины. – Увидели? Еще кто хочет посмотреть? Нет? А что ваши соседи все разокрали в две минуты, так вы сами с ними разбирайтесь.
- Под расписку надо было выдавать! - крикнули сзади. – Стеречь было надо!
- Так я, значит, и виновата? – возмутилась Тамара.
- Где наши посылки? Отдайте наши посылки! Жулики московские! Отдайте, хуже будет!
Люди обступили машину. Никите стало чуточку страшно – а вдруг они их не выпустят, устроят самосуд, черт знает. «Несчастные, отчаявшиеся люди, - думал он. – От таких можно всего ожидать. Вплоть до».
- Стоп! – Тамара снова отперла заднюю дверцу фургона. – Глядите! Все пусто. Ничего нет. Все ваши дружки-приятели разокрали. Ну, - наступала она, - чего смотрите?
- Нам жрать нечего! – крикнула женщина.
- На! – закричала Тамара, выхватила из кармана выкидной нож; щелкнуло лезвие. – На! – Тамара протянула этой женщине нож и свою левую руку: – Отрежь кусок, зажарь и сожри! Больше у меня ничего нету!
Женщина зарыдала. Старики оттащили ее. Тамара спрятала нож. Люди стали медленно расходиться.
***
- Звери, - вздыхала Тамара, гоня машину по шоссе. – Чистые звери. У своих крадут.
- Это несчастные люди! – Никита в ответ качал головой. – Ты хоть представляешь себе, чего они натерпелись? Полный обвал и впереди ничего. Никаких перспектив. Никакого будущего. Вообще. Это же страшно! Я не могу их ругать и осуждать. Вот честно, не могу.
- Звери, звери, - повторяла она. – Я к этим бабам присмотрелась, которые лишнюю посылку спиздили. Обе беременные. На шестом примерно месяце, точно говорю.
- Ну и что?
- А то, что они здесь уже больше года торчат. Они уже здесь между собой перееблись. Погоди, они еще размножаться начнут. Уссаться.
- А ты злая, - сказал Никита.
- Зато ты добрый. Минус на плюс, в результате нолик.
Небо потемнело. Сверкнуло, загрохотало. Они въехали в ливень.
- Люблю грозу в конце апреля, когда весенний что-то там! – засмеялась Тамара. – Стоп. Смотри, прямо завеса водяная. Я не могу вести. Я ничего не вижу. Постоим?
- Постоим.
Тамара съехала на обочину, заглушила двигатель.
- Радио включить?
- Не надо, - сказал Никита. – Давай послушаем дождь.
Дождь и в самом деле на разные голоса тарабанил по капоту, по крыше, по стеклу. Дворники попискивали, не справляясь со струями воды.
- Послушаем дождь, - тихо повторила Тамара. – Кап-кап, трын-трын. Какой ты лирический. И добрый. Наверное, из богатой семьи? – она выключила дворники, и в кабине стало еще темнее.
- Ну, так, - сказал Никита. – Более-менее обеспеченные. Папа доцент. Мама просто старший преподаватель.
- Тю! – сказала Тамара. – У меня покойный папа был профессор МАИ, а мама была секретарь Фрунзенского райкома партии. По оргработе. А я вот получилась злая. Поцелуй меня за это.
Она что-то нажала под его сиденьем, и спинка откинулась назад. Она налегла на него сверху. Они долго целовались, потом она левой рукой стала освобождать его от одежды.
- Ох ты, - лопотала она ему прямо в ухо. – Ох ты какой… Ох, я уже вся мокренькая… Давай я на тебя присяду, ммм?
- Ммм… - кивнул он.
Она задрала юбку и что-то сделала с трусами – наверное, сдвинула на сторону.
- Вот ты какой, - громко вскрикивала она. - Ну ты какой…
Никита чувствовал, что ему просто прекрасно, как не было, пожалуй, никогда – из-за какого-то сладкого легкомыслия, не испытанного до сих пор. Он всегда сдерживался, затягивал время, чтоб женщине подольше было приятно, и следил за собой, чтоб вовремя вытащить – а тут он чувствовал беззаботное и безнаказанное удовольствие. Но всё-таки спросил, скорее по привычке:
- Можно?
- Давай! – задрожала она, и потом застонала: - Ой, как тебя много… Ой, как хорошо…
- Не боишься? – шепнул он.
- Главное, ты сам не бойся! – сказала она. – Платок носовой есть?
- В кармане, достань сама, мне далеко тянуться.
- Спасибо.
***
Но эти слова - «главное, ты сам не бойся!» - Никита не забыл.
Особенно стал помнить после восемнадцатого июня, это был день его рождения, сорок лет, и папа-доцент, произносил тост и сказал: «Главное, сынище, ничего не бойся! Понял, что отец говорит? Главное – не бойся!» Кажется, Никита даже покраснел, потому что рядом с ним, во главе стола, сидела его жена, и она засмеялась, и чокнулась с ним, и сказала: «Вот именно! Слушай папу!».
Потому что жена считала его человеком, мягко говоря, нерешительным.
«Что же она тогда в виду имела? – сотый раз спрашивал себя Никита. – Ну, конечно, скорее всего какую-то обыкновенную ерунду. Типа не бойся, не залечу. А если залечу, то сама справлюсь. Скорее всего, так. А может быть, в другом смысле? Что она такая отвязанная, захочет - забеременеет и родит? Безо всяких мыслей о будущем? Вот как эти тётки-беженки? Ужас».
***
В конце июля, после отпуска, он пришел в фонд «Гуманус», получить бумагу о том, что он является членом общественного совета. Якобы это нужно было в отделе кадров его института. Так он объяснил жене.
В коридоре он сразу же наткнулся на Тамару.
Она была в той же самой камуфляжной юбке и в жилете с двадцатью карманами. Только вместо тяжелых шнурованных ботинок на ней были босоножки; виднелись толстые пальцы с короткими некрашеными ногтями.
Но главное – у нее торчал несомненно беременный живот. Не сильно, но явственно.
- Привет, Никита Николаевич, - она спокойно чмокнула его в щеку. – Как дела, как жизнь, как успехи?
- Привет, - сказал он, приобняв ее за плечи. – Ты…
- Что я? – она немного нарочито подняла брови.
- Ты беременна?
- Нет, что ты! – засмеялась Тамара, похлопывая себя по животу. – Пирожков наелась в буфете! С капустой!
- То есть…
- Ты вообще считать умеешь? – она засмеялась еще громче и стала загибать пальцы. – Май, июнь, июль! За три месяца такое не нарастает, - она снова хлопнула себя по животу. – Не тоскуй, Никита Николаевич, все хорошо.
- То есть ты уже была беременна? – она кивнула. - Ты, наверное, замужем? – она кивнула снова. – А кто твой муж?
- Ну, всё тебе сразу расскажи! – хмыкнула она.
- Ладно, - вздохнул Никита. – Хорошо. Тогда пока.
- Погоди, - сказала Тамара. – Минутку. В воскресенье надо ехать гуманитарку раздавать. Лагерь под Шатурой. Отъезд отсюда в девять ноль-ноль. Я тебя запишу к себе в пару?
- Конечно, - сказал он. – Обязательно.
 

NeverMind

Член КИА клуба
в клубе с 11.11.2012
сообщений: 290
76
Закурить не найдется?

Ночь уже почти отпустила небо, и неровные штрихи тучек ползли сквозь серо-голубеющее бытие по ветру вместе с мерзкими шлепками дыма заводских труб. Умереть в переулке промышленного района? Весьма "элегантно".
По крайней мере, я так думал, глядя на возможную причину появления невинно убиенных душ в чистилище. Если, конечно, души этого города можно хоть как-то назвать невинными.

Обычный гопник, каких поискать — твидовая серая восьмиклинка, синие спортивки в полоску и классические носатые туфли, сверкающие в софите слабых уличных фонарей. Барсетка под локтем, руки в карманах. Довольно мощной комплекции. Учитывая нынешних холёных мальчиков в узких трико, шныряющих обычно по улицам, данный представитель выглядел довольно древним — сразу вспомнились архивы формата флоппи дискеты и VHS-эпоха.

— Мне повторить вопрос? — прозвучало совершенно негрубо и с интересом.
— Секунду.

Я внимательно посмотрел на гопника: прячась в тени козырька восьмиклинки, на меня смотрело простое скуластое лицо с выраженным (и что удивительно) прямым носом, с тонкой улыбкой бледных губ. А ещё фонарь под глазом. Для такого "Рарного" прикида он был удивительно молод, но глаза...
Давненько я не видел этого взгляда. На простом лице очевидно простого на первый взгляд человека отпечаталось что-то болезненно знакомое, бесконечно пустое.

— Есть только сигариллы. — Ответил я.
Иронично. Именно в этот день на работе в честь увольнения коллега подарил мне упаковку шикарных сигарилл Бэквудс — ручная скрутка и великолепный вкус. По крайней мере, меня уверяли в этом. Но, видимо, мне не придётся опробовать это самому.

Глаза бандита блеснули в темноте. Шагнув в мою сторону, он убрал руки из карманов — ножа в ладони нет, значит, возможно, отделаюсь только бумажником. Я извлёк из наплечной сумки заветную упаковку и потянул за пломбу, вручая гопнику всю.
— Благодарю. — Сказал он мне.

Я ослышался? Не похоже. Вместо всей пачки маргинал аккуратно взял одну сигариллу, не задевая другие кончиками пальцев. Затем, снова покопавшись в карманах, паренёк извлёк старенький "крикет" и чиркнул колёсиком, раскуривая. Я удивился второй раз, когда пламя зажигалки было предложено мне. Не долго думая, я вытянул из пачки ещё одну сигариллу и спешно, рвано затянулся, ожидая удара. А может, он решил дать мне закурить напоследок? Хотя, думаю, если бы хотел, то я уже б давно лежал на асфальте.

— Хреновый день, да? — Участливо спросил маргинал, и дым едва не встал мне поперёк горла.
— Не считая увольнения без аванса и отсутствия перспектив на будущее — вполне нормальный.
— Значит, ты никуда не торопишься? — Вскинул бровь мой собеседник, и я кивнул.
— Тогда я предлагаю вам увлекательный разговор с последующим распитием портвейна на стадионе.

Я окончательно выпал. Впрочем, завтра дел у меня действительно не было. Да и отказывать вежливому психопату себе дороже.
На самом деле, рациональное зерно во мне ударилось ростками о крышу, которая давно просела и протекла — когда ещё я смогу побухать в компании гопника?

Стадион "Юность". Буквально в двух шагах от старой школы и через улицу от моего дома. Будучи школьником, я проводил здесь много времени на спортивных соревнованиях и просто на уроках физкультуры.
Невольно вспомнились тяжёлые футбольные баталии с одноклассниками. Я был жилистым, но меня почему-то ставили на ворота, благо мячи я ловил исправно. А после мы бежали в местный универмаг за газировкой, скидываясь с денег на обед, за что нам влетало. А ещё воровали карбид у химички, которым однажды взорвали школьный туалет... Возможно, я один из немногих в этом городе, кто вспоминает школу хоть как-то более или менее позитивно. И потому я не мог без грусти смотреть на то, что осталось от стадиона: тёмными пятнами по белым полусгнившим доскам трибун тянулись широкие расколы, чередующиеся проломами. От асфальта осталось одно название и неровные островки с проросшими сквозь трещины сорняками, сквозь которые шла полустёртая линия старта. Где-то ближе к центру старые ржавые ворота тонули в большой луже с песочными краями. От турников остались только обточенные коррозией и временем кривые зубья железных прутов. Усевшись на самые ровные и целые лавки в третьем ряду, мы уставились на поле стадиона. Справа из-за густой сирени на нас лукаво выглядывали серые панельные пятиэтажки. По левую сторону утопала в деревьях моя школа, обшарпанная и такая родная. Привычно горел свет на первом этаже.

— Серёга, можно Серый, конечно же.
С этими словами Гопник протянул мне руку.
— Михаил. Можно на ты.

Я ответил на рукопожатие и вдруг увидел, как его рука, освободившись от положенной на скамью барсетки тянется за пазуху. Мгновение, и бутылка портвейна "777" с двумя стаканчиками ставится между нами. Я снова выпал.
— Даже и не знаю, что сказать. — Протянул я, пока Серёга плавил пластик пробки зажигалкой.
— Расскажи, что у тебя случилось?
— Да нечего рассказывать. Уволили с работы. Мне всё пишет бывшая, которая наставила мне рога с год назад. Угнали машину. Ничего особенного. А у тебя что? Не часто меня НЕ грабят гопники, а уж поить вином.
— Ну... Признаться, у меня тоже плохой день. — Как-то вскользь сказал Сергей, разливая портвейн по стаканам.
— И что же случилось? — С удивлением для себя спросил я.
Отрешённость вкупе с невероятной манерностью маргинала интриговали до глубины подкорки головного мозга.
— Я устарел.

Вот так вот просто и чётко сказал гопник, пододвигая ко мне пластиковый стаканчик с портвейном. Я в свою очередь протянул ему сигариллу.
Мы затянулись одновременно.

— Это как? — Спросил я.
— Да вот так... — задумчиво протянул маргинал, — знаешь. Просто однажды выходишь из дома, и понимаешь, что ты какой-то лишний на улицах. — Он вздохнул. — Меня и свои-то не очень принимали, сам понимаешь — надо быть проще и отжимать мобилы. Но это не моё. А сейчас какие-то странные дети, невнятная речь, какие-то шевроны.
Помолчав немного, будто собираясь с мыслями, Серёга продолжил:
— Даже не знаю... Ты однажды понимаешь, что ты кусочек прошлого в будущем. Как старая фотография, на которой изображено что-то ушедшее, но ценное, дорогое. А все остальные вокруг уже давно флешки. С огромной памятью... Которая набита мусором. И вот эти флешки заменяют новыми флешками. А фото выцветает, рвётся, разваливается под дождём. Так и я... Разваливаюсь. Хотя что поделать, я же быдло, ёпта. Вечно молодой, вечно пьяный.
С этими словами гопник усмехнулся.
Мне оставалось только заворожённо слушать. Он говорил о себе, но без эгоизма. Совершенно. Я узнал, что он поэт. Пожалуй, только я могу похвастаться тем, что я пил на стадионе с гопником, и... Он декламировал мне свои стихи...

"Как Данко в тоске предсмертной
Несём своё пламя мы в сердце
Мы сделать желаем бессмертной
Память за старою дверцей
И многогранна та старая память
Что слайдами фото старинных
Норовит всё сгореть иль растаять,
Лишая картинок тех дивных

И нет уже многих ведь рядом
Тех, кто был, или не был
С кем ты встречал звездопады,
И видел снов своих небыль.
Вопреки мы храним в алтаре
Декаданс душных воспоминаний
Ведь отсутствие их в голове
Вызывало бы больше страданий".
***
Дни пролетали довольно незаметно. Вскоре я нашёл новую работу. Рутина почти затянула меня, но я помнил: мы условились встретиться сегодня в одиннадцать на том же месте. Прихватив на этот раз пачку обычных сигарет "Тройка", я спешно вышел к стадиону, но по дороге возле школы в кружке фонаря я обнаружил толпу местного "нового" пацанья, обступившую кого-то. Судя по короткому вскрику — девушку. Я прибавил газу, с ходу громко оповещая о своём присутствии:

— Ребятки, весна в голову ударила?

Компания развернулась. Четверо. Малолетние щенки. Худые ноги в зауженных трико и широкие на вид корпуса в бомберах. Чёлки и нашивки. Ребята быдловато выкатили вперёд губы, растянутые в глуповатой мерзкой ухмылке, и следом на меня посыпались вопросы:

— Слыш, дядь. Ты герой, да? Шмот дашь поносить? Кожанка хорошая.
— А заработать пробовал? — Огрызнулся я, стараясь отвлечь компанию на себя, чтобы девушка имела хоть какие-то шансы сбежать. Подавая ей незаметный знак глазами, невольно заметил ладную миниатюрную фигурку и аккуратное личико, обрамлёное светлой чёлкой. Девушка застыла на месте, будто вкопанная, но мой план удался, и четыре "мушкетёра" начали обступать меня, в руке одного из них блеснуло лезвие ножа...

Синее пятно метнулось откуда-то из темноты в круг софитов, снося одного из нападавших. Стараясь не упустить возможности, я двинулся вперёд, выписывая ногой под дых подстрекателю. Главаря с ножом тем временем ронял об асфальт столь вовремя появившийся Серёга. Первый лежал в нокауте. Второго и третьего мы хорошенько отпинали, но главарь к сожалению успел сбежать.

— Хы. Знай старую школу, ёпта! — Заключил Серёга.
Оставив мне номерок телефона то ли для приличия, то ли ради интереса, девушка скрылась за поворотом. Мы же направились на стадион, на этот раз выбрав угол в тени, чтобы в случае возвращения подростков с подкреплением не отсвечивать.

— Ты уж звякни ей, не зря же писала. — Гыгыкнул маргинал, протягивая на этот раз одну баклашку "Шахтёрского" десятипроцентного светлого пива. Жёсткое пойло, осмелюсь доложить.
— Мне кажется, ты заслужил это право больше, чем я. — Усмехнулся я.
— Поверь, не охота. Да и ты первый начал геройствовать.
— Но разносил-то ты. — Заключил я, отхлебнув из бутылки, протягивая хрустящую пластиковую баклашку обратно.
— Мне оно, не нужно, правда. — Отмахнулся бандит.
— А что, у тебя уже есть кто-то? — Спросил было я, о чём сразу же пожалел.
Сергей едва заметно помрачнел, и печаль отразилась во взгляде чуть сильнее:
— Есть, вернее. Была.
— А сейчас... — любопытство во мне победило вежливость, — она...
— Ушла.
— И почему же?
— Я быдло, Миха. Забыл?

Серёга улыбнулся неожиданно ярко и позитивно, сверкнув глазом.
Я вздохнул, непонимающе мотнув головой. Звёзды мотало по небу меж облачных прослоек, осеняя обсидиан ночи тусклым фонарным светом. Порывы тёплого ветра мотали летнюю пыль по стадиону почти что кругами, стравливая потоки в битве маленьких ураганчиков. Стадион старел, казалось, с каждым днём, обращая краску и покрытие металла в прах, ломая доски скамеек.

— Я не понимаю. Серёг. Ты пишешь прекрасные стихи. Ты думаешь, как никто на моей памяти. Почему ты так говоришь о себе?
Этот чёртов гопник улыбнулся, затянувшись. Отведя взгляд от неба, он прикрыл глаза, пустив облако табачного дыма в воздух:
— Да потому что я херовый созидатель, знаешь.
Хмыкнув, он продолжил:
— Жизнь как поезд. Офигенный такой поезд. И у каждого своя станция, понимаешь? А Бог типа начальника состава. Или машинист, как хочешь...
А я опоздавший. Который бежит по перрону вслед за составом с матами жуткими. А денег на новый билет нет. И есть смутный шанс попасть на следующий поезд по старому билету... Крайне смутный, и знаешь...
— М? — Вопросительно хмыкнул я, затягиваясь последней сигаретой.
— Я не могу сказать, что всё было плохо. Я удачно отучился в школе. Я... Сносно закончил училище. В семье было всё более-менее. Но б**ть...
Горечь в его голосе пронзила новой нотой, а я замер, впервые услышав от него матерное слово.
— У меня всю жизнь ощущение, что я — тот самый единственный опоздавший. Вечно молодой. Вечно пьяный.
Мне осталось молча похлопать друга по плечу, вручив ему оставшееся пиво.
***
С Анной у меня начало налаживаться интересное общение, переросшее в нечто большее. Она оказалась тренером в одном спортивном зале. В котором ей иногда не очень везло сталкиваться с теми самыми ребятами, которые решили подкараулить её в переулке в надежде залезть под спортивную форму. Гопник уговорил меня записаться к ней на тренировки. Таким образом я стал ближе к Анне, Анна стала дальше от мелких похотливых щенков... А Серёга вскоре получил шикарную резную трубку и пакет махорки. Впрочем, счастье длилось недолго. На этот раз толпа юных мстителей ждала нас за ближайшим поворотом от зала. Я уговорил её убежать. И это помогло мне спокойно пережить избиение ногами в дешёвых кроссовках. Только куртку жалко, а так.
***
— И ты, жопа, молчал, да?
Я сидел за столом, когда дверь открылась. В проходе с бумажным пакетом под локтём с великой укоризной во взгляде на меня смотрел Сергей. Из-за его плеча виновато смотрела Анна. Я только выписался из больницы, потому отдал ей копию ключей, чтобы поливала фикус по имени Андрей.
— Да ладно, всего недельку полежал с сотрясением лёгким.
— Ань. Можешь, пожалуйста, выйти? — На удивление тихо попросил Сергей, и девушка вышла, закрыв за нами дверь.
— Я тут тебе фрукты принёс, там... И ещё кое-что.
С этими словами маргинал вытащил из пакета промасленый газетный свёрток, и грохнул его на стол.
— Я знаю — у тебя скоро юбилей.
Я с интересом начал разворачивать странички "Спортивных новостей" и замер. В груди похолодело — передо мной лежал старенький видавший виды пистолет ТТ.
— Полный магазин. Маслят могу ещё подсыпать потом. Номера сбиты. Если что, выбросишь и никто ничего не сможет сказать. — Гордо заявил Сергей.
— Ты охренел? — тихо спросил его я.
— Это на случай, если меня рядом не будет. Ну, если не хочешь, я его отнесу и спрячу под лавочку, где мы сидим. А по поводу ребят этих...
Гопник посуровел:
— Я одного из них в больницу отправил в качестве предупреждения. Братвы может у меня и нет, но я один целой бригады этих щенков стою, понял?
— Спасибо. — Мягко улыбнулся я, пожимая ему руку.
***
Неделю подряд тревога не покидала моё сердце. Встреча была назначена.

И снова я иду к стадиону. Уже издали на нашей лавочке я замечаю сгорбившуюся фигуру Серёги и машу рукой. Он не отвечает. Я ускоряю шаг, насколько это возможно хромому человеку, едва не споткнувшись, взлетаю по лестнице трибун стадиона. Дотрагиваюсь рукой до его плеча — спина отклоняется назад, и на меня смотрят стеклянные глаза. И до боли знакомая улыбка будто ещё шире. Ещё счастливее. Рассвет, скорая. Одно ножевое. Прямиком в сердце.
Следствие встало — закон уснул. Но проснулась справедливость.
Вернувшись на наше условное место, я бережно сдвинул опустевшую рюмку и кусочек чёрствого хлеба в сторону, отдирая доску скамьи, стараясь не порвать перчатки. Там, в темноте лежал заветный газетный свёрток.
Компания уродцев не заставила себя долго ждать. Они караулили меня возле школы, ехидно посмеиваясь:
— Ну что, гопозавра прибили, ага. Ты тоже хочешь?
Компания засмеялась. Всё те же четыре урода. Ладони дотронулись до козырька восьмиклинки, надвигая козырёк на глаза.
Серёг... Спасибо тебе за второй магазин.
В два шага сократив расстояние меж нами до метра, я вскинул пистолет, целясь в лицо когда-то убежавшему от нас главарю, и давлю на спуск.
***
Звонок в дверь подобно упавшему на голову снегу всполошил меня, и я чуть не свалил на пол кастрюлю с варившимися пельменями. На пороге стоял наш участковый. Всё-таки я вне подозрения?
— Чем обязан? — Спросил я, рукой закрывая дыру на футболке.
— Следствие закончилось, и я хотел бы передать вам кое-что из вещей друга. По крайней мере, ваше имя в этой записке.
В мою руку лёг клочок жёлтой клетчатой бумажки, испачканный кровью в уголке — лежала под сердцем, видимо. Попрощавшись с участковым, я закрыл дверь, сполз по стене на пол, и, развернув бумагу, не сдержал скупых слёз и улыбки. Типичный Серёга.

Не плачьте по мне, я проснусь.
Здесь я лишь спал, и тем паче,
Где-то так, или иначе
Мира иного коснусь

Я ничто — я забытый бродяга
Бумагу марали стихи
И там, где остались грехи
Как плоть сгниёт та бумага
Я вечно юн — не скорбите по мне
И пьян — поминать уже поздно
Запомните только те звёзды
Что показал вам во сне

Встречу тех, с кем был, да и не был
Вспомню то, что я здесь позабыл
Пусть труп мой остыл
Но на поезд успел я — он уже отбыл

Не плачьте по мне, я проснусь.
Здесь я лишь спал, и тем паче
Где-то так, или иначе
Мира иного коснусь.
 

NeverMind

Член КИА клуба
в клубе с 11.11.2012
сообщений: 290
76
Уметь ждать

Краснодар начала двухтысячных произвел на меня неизгладимое впечатление. После Новой Земли восьмидесятых и девяностых он был прекрасен, сверкающ и праздничен. Девять месяцев в году можно было наблюдать стройные девичьи ножки, а не единожды посреди июля, как в Белушке.
Я поступил в Кубанский на программиста без особого труда – наверное повезло, что в год моего поступления подобралась отличная компания в четыре с половиной долбоеба на место. Долбоебы при зажиточных родителях отправились грызть гранит науки, прочие долбоебы – разнашивать кирзачи и познавать военную премудрость через пиздюли.
Славик был из первых.
Мы случились довольно разными соседями на этот период жизни. Славику посчастливилось родиться в семье главы района, мне просто посчастливилось родиться. Славик легко сходился с людьми, однако люди не спешили сходиться в ответ. Я старался держаться от всех подальше, но чем-то притягивал окружающих, даже старостой был выбран против воли.
Славик был невысоким, но при этом умудрялся быть бесформенным. Мимо такого хоть десять раз пройди в толпе – не запомнишь. В борьбе за жалкие крохи индивидуальности он регулярно ходил в солярий и усиленно отращивал усы. В итоге мы стали идеальными соседями – высокий голубоглазый блондин-скандинав и тюфяк рикша-пакистанец.
Отец снял ему квартиру недалеко от университета. Единственное, что снимал мой отец, был ремень перед тем, как преподать мне очередной урок этикета.
Мне нужно было жилье, Славику статус и что-то вроде защиты. Общага не привлекала ни меня, ни его, хоть и по совершенно разным причинам, оттого и случился этот добровольно-вынужденный симбиоз.
Я не брезговал выпить, он предпочитал закуску, мне хотелось женского тепла, его устраивали шапка и шарф, я любил погонять мяч, он гонял разве что лысого.
А потом наступил майский вторник, когда я встретил Олесю. Она вошла в мою жизнь тем счастьем, что само падает в руки.
Я ждал трамвая на Айвазовского, ее подвела координация. Она вывалилась на меня в открывшиеся трамвайные двери. Я поймал ее, ухватил крепко, готовый унести подальше от этой суеты, транспортной какофонии и выхлопного амбре.
- Привет, - произносит она.
- П… - начинаю фразу я. Она божественно красива. – П…
- Ривет? – заканчивает она за меня.
Молча киваю, соглашаясь.
Смеемся. Я счастлив. Боюсь разрушить этот волшебный миг.
Больше мы не расставались. Стерли не одну пару обуви, наслаждаясь городом и друг другом.
Помню, ходили на Матрицу в «Болгарию» и гадали, избранный ли Нео. Весь мир уже знал ответ (в «Болгарии» крутили фильмы двух-трехмесячной давности), но нам было глубоко похер на весь мир.
Целовались на Красной под летним дождем, и я слушал, как бьется ее сердце, а возможно это было мое, а может быть, это глубоко под землей строители долбили тоннель Краснодарского метро.
Так ощущаешь истинный пульс жизни.
Мы были как Инь и Янь, как Сунь и Высунь, как Чук и Гек.
Я не торопил события, как и все счастливцы уверенный в бесконечности счастья. К тому же я был девственником, хоть и под нордической личиной прожженного ебаря.
Нужно просто уметь ждать, говорил отец.
Он был философом в капитанских погонах советской, а потом и российской армии. Все его однокашники к тому времени стали подполковниками, но отец, не выказывая ни единой эмоции пожимал плечами:
- Надо просто уметь ждать.
Чего он ждал, мне так и не довелось узнать. В один прекрасный день он накидался чем-то вроде «Крота», когда это еще не было мейнстримом. В Белушьей Губе хороший филиал госпиталя с отличными хирургами, но даже отличные хирурги не волшебники.
А потом наступил июль.
Иногда, пересекаясь, нити судьбы сплетаются в причудливый узор. Но чаще выходит уродливый колтун.
Родители Славика намылились в круиз по Средиземноморью, собираясь взять чадо с собой. Это означало, что пока они будут тестировать вестибулярный аппарат на десяти квадратных метрах тесной каюты, мы с Олесей можем на той же площади натрахаться на годы вперед. Лишиться девственности с любимой девушкой – да ради этого можно неделю не выходить из комнаты по рекомендации Бродского. Я дал ей ключи, она одарила меня улыбкой. Иной трактовки кроме «будет безудержный секс» эта улыбка не предполагала.
В тот же день в Краснодаре проездом к морю была мама. Она хотела поделиться своим запоздалым счастьем, которое привезла с собой. Счастье звали дядя Миша. Когда отец еще был жив, они, бывало, выпивали вместе, и дядя Миша отвешивал бате пиздюлей. Матери о том знать не пристало, но я бывал свидетелем.
Мы шли с вокзала. Мама рассказывала какие-то пустяки. Они застенчиво держались за руки, искоса выжидая моей реакции.
Олеся должна уже быть на квартире, и мне показалось хорошей идеей познакомить их с мамой. Дать понять, что все серьезно.
И все оказалось действительно серьезнее некуда. Романтическое фортепиано приправленное саксофоном лилось из динамиков в полной темноте. Как немое кино наоборот. После щелчка выключателя стало виднее – Олеся сидела на диване, раскрепощенный Славик коршуном навис над ней и имел в голову. Идиллия.
- Я думала, это ты, - робко проговорила она, выплевывая член изо рта. Не знаю, можно было это засчитать как комплимент мне, все-таки член у Славика на вид оказался сантиметров на семь длиннее.
Что думал Славик, осталось неизвестным. Он неуклюже прятал чудо-шланг в джинсы. Тот никак не хотел покидать сцену, как заслуженный артист на собственном бенефисе.
Не каждый день на твоих глазах имеют твою мечту, тыкают в то место, которое несколько часов назад шептало тебе в ухо «я люблю тебя».
- Она… ничего. – Единственное, что сказала мама. В конце концов она была педагогом высшей категории и умела сохранять невозмутимость при виде детских шалостей.
Дядя Миша разумно молчал, но в его глазах промелькнула будто бы зависть к Славику. Впрочем, неважно.
Такая вот пьеса в одном действии.
Я вышел на улицу и сел в трамвай под счастливым номером 7. Нам с ним было по пути, я пялился в желтую грушу пластикового кресла перед собой. Хотелось сказать «пока не кончились рельсы», но в депо они скручиваются в тугую петлю.
- Приехали, - обронил водитель, пытаясь понять степень моего опьянения.
Я был трезв, но может и зря. Вышел на незнакомых просторах Славянской, застрявшей где-то в пятидесятых.
Спрашивал у прохожих, где тут найти проститутку. Дельных советов никто не дал.
- Поехали, - сказал водитель, откурив положенный перерыв.
Он высадил меня на общественной бане.
- Там спроси, они ночами этим промышляют, - улыбнулся он. Завсегдатай, не иначе.
Ее звали Рита. Можно было и всех посмотреть, но я решился довериться фатуму. В конце концов Рита ничем не хуже и не лучше других.
Она была опытной, уверенной в движениях, жестах, взглядах и стонах. Настоящий солдат-контрактник в армии любви. За час я настрелял три презерватива. Она сказала «Ты милый», когда одевалась.
Из радиоприемника нежно надрывалась Джери Халлиуэлл. «Calling» или что-то в этом роде. Прекрасный гимн на похоронах безмятежной юности.
Наутро я съехал с хаты. Олеся, как оказалось, хотела сделать мне сюрприз, и он-таки удался. Разговор не клеился, и я помню только, как был в миге от того, чтоб забыть, простить, переступить. Не сложилось. Она ждала меня в романтической темноте, Славик вернулся за паспортом, рассеянный мудак.
Я не раз потом вспоминал, словно в замедленной съемке, тот момент, когда он высовывает своего длиннющего смуглого питона из ее рта, сантиметр за сантиметром, бесконечно, мучительно долго.
Добавь чалму, и вышел бы укротитель с собственной змеей.
Помню еще, что она покраснела, стало быть, чувства ко мне у нее были.
- Она сама сказала, раздевайся и не включай свет… - Славик тоже попытался объясниться. Я его не ударил, но в моем взгляде он прочитал достаточно, чтоб замолчать и впредь держаться подальше.
Олеся и Славик построили ячейку общества, выполнили пятилетку в три года. На вручении дипломов их дочь отчетливо могла говорить «жопа». Потом на свет появился сын. Дочь взяла все самое лучшее от матери, сын - все остальное от отца.
Дом на Черноморском побережье, бизнес под батиным крылом, счастливые лица на фотографиях в соцсетях. Дочь студентка, сын суворовец, собака лабрадор.
Мне не удалось жениться, да я и не пытался. Командировки, разъезды, нечастые, но беспорядочные половые связи. Жене бы такое, наверное, не понравилось.
Волею судеб оказавшись в Краснодаре, закончив дела на сегодня, сажусь в трамвай, чтоб просто ехать.
Двадцать лет спустя неузнанный я среди неузнаваемых пейзажей. Город другой, я - тоже. И только красно-желтая Татра грохочущей машиной времени сводит нас воедино. Седьмой маршрут. Ставропольская. Айвазовского.
Кажется, моя очередь шагнуть из трамвая в неизвестность. Глупость, конечно, но пульс подскакивает.
На остановке никого. Наивно ожидать иного.
Не успеваю перейти на зеленый, только что закончившийся. На противоположной стороне смеются девчонки-студентки, у них тоже не вышло. Останавливаются, как вкопанные, кроме одной, что уткнулась в телефон. Она ступает на проезжую часть, один шаг, второй. Тут ее замечают подруги, но не Тычтынбек в маршрутке, одновременно отсчитывающий сдачу, читающий ленту новостей и заодно ведущий транспорт. Все торопятся жить.
Бросаюсь вперед, успеваю буквально схватить ее по-медвежьи и вытолкать обратно на тротуар.
Тычтынбек сигналит, высовывается в окно и кричит неразборчивые фразы. Пассажиры, как несушки в курятнике, начинают перекличку.
Я выпускаю из объятий девушку.
- Спасибо вам большое! – произносит она.
Те же глаза, тот же овал лица, тот же изгиб губ, почти тот же голос. Только на двадцать лет моложе.
- Привет! – улыбаюсь я.
- Привет! – удивленно отвечает на улыбку она.
То же волнение, то же неподконтрольное разуму цунами, то же сердце, которому тесно хоть и в грудной, но клетке, готовое объять весь мир. Только двадцать лет спустя.
Надо просто уметь ждать.
 
Последнее редактирование:

Дед Эндрю

Член КИА клуба
в клубе с 26.05.2018
сообщений: 1 543
1 032
...
 
Последнее редактирование:

Дед Эндрю

Член КИА клуба
в клубе с 26.05.2018
сообщений: 1 543
1 032
...
 
Последнее редактирование:

Дед Эндрю

Член КИА клуба
в клубе с 26.05.2018
сообщений: 1 543
1 032
...
 
Последнее редактирование:

Дед Эндрю

Член КИА клуба
в клубе с 26.05.2018
сообщений: 1 543
1 032
...
 
Последнее редактирование:
Вверх